«Превыше всего чтоб хранили они своё пустынничество…»
(Ф. Гёльдерлин, гимн К Мадонне)
До середины XII века мало кто слышал о Граале, но уже спустя столетие о нём заговорила вся Европа. Будто возникнув из ниоткуда, он вошёл в сознание эпохи и нашёл отклик в самых сокровенных глубинах человеческой души. Грааль описывали по-разному: одни видели в нём чашу или плоское блюдо для рыбы, другие – таинственный камень или некую драгоценную реликвию. Впервые Грааль упоминается около 1190 года в Повести о Граале Кретьена де Труа. Примерно в то же время Робер де Борон пишет свой Роман об истории Грааля. Если у Кретьена ещё отсутствует прямое упоминание Христа-Искупителя, то Робер сразу же связывает Грааль с чашей Христовой – легендарным сосудом на Тайной вечере. Именно в него, по преданию, Иосиф Аримафейский собрал капли крови умирающего Иисуса во время распятия, а затем отправился с Граалем в Британию, где основал первую церковь в Гластонбери. Так образ Грааля оказался на пересечении двух миров: кельтского мифологического наследия и христианского символизма, став точкой соприкосновения давней сакральной традиции и нарождавшейся религиозной доктрины.
В древнейшем из известных текстов артуровской традиции, валлийской поэме Трофеи Аннуна (Preiddeu Annwfn), король Артур вместе со своими спутниками отправляется в полное опасностей ночное морское путешествие, чтобы похитить волшебный котёл из потустороннего мира богов. Поэтическое вдохновение бардов, как тогда считалось, исходило именно из того котла, огонь под которым разожгли своим дыханием девять дев. У древнего ирландского бога Дагды, как и у валлийского великана Брана, также были такие волшебные котлы. Эти чудесные сосуды способны были без конца даровать пищу и питьё – подобно неиссякаемому рогу изобилия. И в них же было возможно воскресить мёртвых. То есть ещё задолго до того, как Грааль стал христианским символом, все его чудесные качества – насыщения, преображения и воскрешения – уже принадлежали сакральному кельтскому котлу. Но почему же поэты последующих эпох стремились преодолеть пропасть между кельтским образом души и символом христианского Спасения? Что скрывается за этой попыткой сплести воедино языческое наследие и христианское откровение?
Во всех преданиях, где прямо упоминается Грааль, он предстаёт с двойственным, почти мистическим ликом – словно двуликий Янус, чьё «официальное» лицо обращено к свету дня, а другое сокрыто во мраке ночи. Это внутреннее противоречие особенно ярко проявляется в прозаическом романе Ланселот (из анонимного цикла Ланселот-Грааль). Здесь идея Грааля как символа высшей нравственной истины явно подвержена влиянию цистерцианской духовной мысли. Спасение через Грааль возможно лишь при полном отречении от плотских влечений и напрямую связано с идеалом сексуальной чистоты. Лишь ведя целомудренную и безгрешную жизнь, можно было надеяться на искупление и быть допущенным в круг посвящённых. Однако кажущаяся чистота целомудрия Грааля оказывается обманчивой и пагубно сказывается на самом королевстве Артура, постепенно приходящем в упадок. Понятый таким образом, Грааль утрачивает свою действенную силу в земном мире. Поэтому в центре повествования оказывается не «совершенный» рыцарь Грааля Галахад, а его отец – странствующий Ланселот, фигура более живая и трагическая. Несмотря на свою благородную душу, он вновь и вновь впадает в безумие и порывы страсти. Более того, Ланселот изображён как нарушитель брачного союза: он вступает в тайную связь с королевой Гвиневрой, супругой Артура. Многие годы Ланселот тщетно стремится обрести Грааль, но тот снова и снова ускользает от него, как нечто недостижимое. В конце концов он отрекается от пути Грааля и с открытым сердцем выбирает другой путь – Minne, как идеализированной средневековой куртуазной любви. Гвиневра становится для него и путеводной звездой, и богиней – той, что превосходит даже сам Грааль.
В переработанном сюжете Персиваль Кретьена де Труа сходный внутренний конфликт раскрывается у Вольфрама фон Эшенбаха в романе в стихах Парцифаль (Рarzival, нач. XIII в.) в образе старого «короля-рыбака» Анфортаса. Некогда в молодости, ослеплённый страстью, он добивался любви своей прекрасной дамы, принадлежавшей другому, – поступок, совершенно недопустимый для хранителя Грааля, обязанного соблюдать обет целомудрия. Однако:
…Анфортас был влюблён
И столь любовью ослеплён,
Что позабыл о святом Граале.
Иные страсти в нём взыграли,
И словно боевой пароль –
«Амур!» – произносил король…
Что – прямо вынужден сказать –
Нельзя со святостью связать.
Нарушивший строгий закон Грааля и не отрешившийся от земных желаний, Анфортас был символически наказан: в бою его яичко было пронзено отравленным копьём язычника. С тех пор он был парализован и страдал от мучительной боли вплоть до того дня, когда его преемник, задав «вопрос», принесёт ему избавление. Но Парцифаль промедлил, и старый король Грааля продолжал томиться в невыносимых мучениях. Каждый день Анфортасу дозволялось смотреть на Грааль, что позволяло ему не умереть, но не приносило исцеления раны. Он оставался в живых, однако страдал и был парализован. Читатель невольно задаётся вопросом: какие же чудеса был всё ещё способен творить Грааль в такой обстановке? Не стал ли он пустым знаком, лишённым силы? Или же, напротив, тайна Грааля кроется именно в откровении израненного человеческого естества, утратившего целостность и отчаянно стремящегося вернуть утраченное?
Ещё более трагическая судьба выпала на долю кузины Парцифаля Сигуны, в безутешной скорби оплакивавшей своего погибшего возлюбленного Шионатуландера. Она рассказывает Парцифалю, что по милости небес:
Грааль даёт мне пропитанье
В моём жестоком испытанье.
И хоть противна мне еда,
Приносит Кундри иногда
Мне кое-что оттуда,
Где торжествует чудо!
Однако кажется, что исцеляющая сила Грааля полностью угасает перед лицом человеческих страданий. Сигуна не находила в Граале ни утешения, ни радости, ни духовной опоры. Ничто не могло утешить её горе, ничто не могло разрушить её верности погибшему. «Полубезумная, рвала она свои распущенные косы», пока на голове не осталось ни единого волоска. Её тело было изнурено постоянным постом и самоистязанием. Парцифаль едва смог узнать свою кузину в этой смертельно «бледной от нездоровья» женщине, «с лицом, иссушённым тоской», столь явными были следы того, «как жизнь в Сигуне убывала». В конце концов Сигуна добровольно заточила себя в пещерном скиту. Там же она похоронила тело своего возлюбленного и ежедневно преклоняла колени в молитве у его гроба до самой своей смерти.
Хотя Парцифаль в конце концов сумел освободить Анфортаса от страданий, задав искупительный вопрос, его царствование как короля Грааля навсегда осталось отмечено драмой Сигуны, которая получила развитие в другом, позднем произведении Вольфрама фон Эшенбаха. Недораскрытая в Парцифале, история Сигуны и Шионатуландера частично рассказывается далее во фрагменте Титуреля (названного так в честь предка рода Грааля). Когда Сигуна и Шионатуландер укрылись в лесной глуши, там их неожиданно потревожил лай охотничьей собаки. Пса звали Гардевиас, что означает «Путестраж», «хранитель следа». Шионатуландер поймал его и принёс к Сигуне, чьё внимание обратилось на удивительный поводок, волочившийся за псом. То были тонкие бархатные ленты, и к ним золотыми гвоздиками прикреплены драгоценные камни. Эти камни складывались в буквы, а буквы – в слова, рассказывавшие любовную историю. Двадцать метров поводка были как свиток пергамента, на котором строка за строкой разворачивалось таинственное повествование. Словно зачарованная, Сигуна с воодушевлением начала читать его, однако к середине повествования пёс внезапно вырвался и скрылся в чаще. Сигуна попыталась удержать поводок, но лишь порезала руки об острые края драгоценных камней. Тогда Шионатуландер устремился в чащобу вслед за псом, но вскоре вернулся ни с чем и весь в крови от колючек. Сигуна же теперь не могла думать ни о чём кроме того, как дочитать о «приключении» неизвестных влюблённых. И она вновь отправила своего возлюбленного на поиски, пообещав, что если тот добудет поводок, то в награду получит её искреннюю и безоговорочную любовь. Чтобы завоевать сердце Сигуны, Шионатуландер снова отправился в пустынную глушь, но заблудился в лесном лабиринте, да там и погиб, не найдя обратной дороги.
Шионатуландеру не удалось «хранить след», он слишком отдалился от своих природных инстинктов. Сигуна так и не смогла дочитать историю, а Вольфрам, её поэт – не смог дописать. Его рассказ обрывается столь же внезапно, как и вырвавшийся из рук поводок. Но почему поэт умолк? Что за предчувствие оказалось столь сильным, что лишило его дара речи? И что же в том поводке было настолько важным, из-за чего Сигуна поступила так безрассудно, забыв обо всём другом? Ведь тот поводок стал для Сигуны дороже самого Грааля – более того, он и был для неё тогда новым Граалем.
Во всех этих кратких набросках овеянное христианским и церковным смыслами представление о Граале даёт глубокую трещину. Сосуд спасения кажется готовым расколоться, а его символизм подвергается радикальному пересмотру. Для многих героев артуровских легенд Грааль уже не является высшей целью. Небеса перестают быть для них единственным желанным местом. И тогда в подспудных течениях этих историй рождаются вопросы: почему божественное сердце не охватывает всю вселенную? Почему оно не видит и не любит землю? Почему чувственный мир отделён от Грааля? Почему искатель Грааля не обращается к дикой природе с той же преданностью, с какой обращается к небесам? Почему рядом с Богом нет равной Ему Богини? Поэты Грааля остро чувствовали эти экзистенциальные вопросы, и потому мучительный закат Грааля становится для них тайной надеждой на его новую зарю. Надеждой на тот сосуд Спасения, что соединит противоположности и ничего не отвергнет.
Продолжение следует
