На протяжении истории человек строил сияющие маяки, спасаясь от штормов жизни,
играясь земными сооружениями, мечтами и утопиями. Сколько революций пытались остановить стрелки часов, чтобы высечь нишу вечности! Сколько кораблекрушений произошло в поисках несуществующих Городов Солнца!
Новые миры — всегда лишь повторение старого мира, о чём гностикам было известно изначально. Сегодняшний разочарованный и потерянный человек больше не обладает магическими фонарями химер, способными пронзать тёмный океан, а наоборот, пытается сжечь в порыве отрицания любые трансцендентные ценности, любые древние традиции, словно наследуя древнекитайским династиям, и остается под пустыми небесами в агонизирующем одиночестве.
Ложный протест воодушевляет обычных людей, которые хотели бы начать всё с чистого листа, побороть одолевающую их тоску существования (Taedium Vitae), но они так и остаются целиком во власти обусловленности и бессознательных механизмов своей личности. Разобрать свою личность на части, очистить разум от всего, что в него заложила культура, пойти против течения общепринятого мышления или своих привычек, заставить замолчать своё эго — это задача, обречённая на полный провал, и возможности возрождения нет.
То самое путешествие к центру земли, акростих [i]V.I.T.R.I.O.L., который, согласно Сервье, можно истолковать так:
«Спустись в свои глубины и отыщи незримое ядро, на котором сможешь построить нового человека».
Это путешествие может вести в Компостелу, подобно тому, что совершил Николя Фламель, или подобно странствию капитана Кука, открывавшего один за другим острова и архипелаги и встретившего смерть в последней гавани, на острове Сандвич. Смерть, которую следует понимать как смерть мистическую. Путешествие внутрь себя, поскольку познание внешнего мира проходит через познание мира внутреннего. Элиаде напоминает, что в восточной алхимии:
«Поиски эликсира были связаны с поисками далёких и таинственных островов».
Когда эго заточает себя в башне из слоновой кости привычного комфорта, в дело вступает слепая, аморальная, древняя сила, которая занимает его место и вызывает полную потерю ориентиров. Сценарий страдания и боли, единый как для нигилиста, так и для вставшего на духовный путь. Отправная точка одна и та же, но нигилист остановится на краю пропасти, поддавшись влиянию путешествий по лабиринтам бессознательного, тогда как истинный путник, чья цель — задачи внутреннего «я», увидит явление радуги, как на восхитительной гравюре Дюрера «Меланхолия I» (1514). Это знак множественных превращений личности, являющейся под разными углами света и сопровождающейся вечно меняющимися душевными состояниями. Фильм Вима Вендерса «Идеальные дни» — это попытка проложить путь в этом мире руин. Жан Кокто говорил:
«Кино — это современное письмо, чьи чернила — свет».
Эта игра света мастерски смешана в разбираемом фильме и напоминает краски на алхимических таблицах из трактата Соломона Трисмосина «Великолепие Солнца» («Splendor Solis»).
Мы движемся от темноты ночи, нигредо (мистическая смерть), к свету рассвета, альбедо (белое делание), к финалу воскресения, в котором красное солнце царствует в небе, представляя рубедо (возрождение).
Протагонист проходит через все эти фазы, не позволяя втянуть себя в отчуждающий Токио, где небоскрёбы противостоят недоступному небу и где деньги берут на себя привилегированную роль: бейсбольная команда выигрывает, потому что у неё больше денег, любовь завоёвывается деньгами. Всё прогнило, лишено ценностей, но протагонист не теряет сердца. Начиная с самых малых вещей, он пытается возвысить свою философскую ртуть через чтение, поэзию и музыку, чтобы отделиться от трагической повседневности и работы, которая включает человеческие отходы. Но прежде всего, он открывает, что значит жить без жадного и конфликтного эго: поэзия уже является источником трансформации. Этимология слова «поэт» на языке Сапфо и Алкея означает «я создаю форму, я строю, я творю». Для поэта Генри де Вона, брата розенкрейцера и алхимика Томаса, поэзия — это поиск пробуждённой невинности, способной увидеть вечный свет через отзвуки подобий, связующих мир видимостей и тленности.
И наконец, встреча с Тенью — с тем нерешённым беспокойством, что мы прячем в дальних уголках души. Его не нужно избегать, его нужно принять, преодолеть и понять, какое послание оно несёт.
Нигилизм третьего тысячелетия, который маскируется под либертарианский и гедонистический, в действительности создаёт тиранию желаний, автоматизм, понимаемый как зависимость от материальных и технологических благ.
Торговые центры становятся подлинными idola tribus (идолами рода) нашего времени. Воскресным местом встречи для семей. Желать — занятие пассивное, потому что это не желание отдавать, а желание брать. Его цель — вынести центр личности вовне, и оно целиком подчинено стремлению к немедленному результату.
Желание заглушает голос нашей души, которая отчаянно стучится в темнице нашего существа. Писатель Фрэнсис Скотт Фицджеральд постигает обманчивую суть тех желаний, которыми опутывают себя люди:
«Желание — обманщик. Оно подобно солнечному лучу, что бродит по комнате туда и сюда. Он остановится, осветит золотым светом какую-нибудь безделицу — и мы, бедные глупцы, уже тянемся к ней. Но стоит нам её схватить, как зайчик прыгает дальше, а у нас в руках остаётся лишь ничтожная часть. Тот самый блеск, что манил нас, уже погас».
Пока мы связаны тысячью привязанностей, мы суетны и несчастны. Катароза де Петри наставляет:
«Не позволяй своей душе отзываться на перепады настроений твоей природной сущности. Оставайся выше радости и боли. Если ты погрузишься во всю эту временную суматоху, как же ты сможешь приобщиться к вечности?»
Современный человек, постоянно «онлайн» в интернете, давно отключился от тех путеводных нитей сознания, что душа-Ариадна протягивает ему, чтобы не потеряться во внутренних лабиринтах. В гигантских городах люди в состоянии перманентной суеты мечутся, как муравьи в муравейнике, не отдавая себе отчёта в своих чувствах, поступках и их последствиях. Поэт и художник Уильям Блейк видел, что «тёмные фабрики Сатаны» современного индустриального мира выстроены по лекалам механистического мировоззрения, которое порабощает людей и умерщвляет душу. Во времена эпидемий, подобные нынешней, буржуазная хозяйственная этика, обожествляющая священный принцип производства, транслирует циничные дарвинистские идеи:
«Многие погибнут, особенно слабейшие, но мы выйдем из этого сильнее и готовыми производить»
В своём труде «Человеческое. Бесчеловечное. Постчеловеческое» Марко Ревелли приводит показательный случай из времён ковидной эпидемии: финансисты Дэниел Лоеб (Third Point) и Стивен Шварцман (Blackstone) стали частыми гостями на почти ежедневных совещаниях с президентом в самый разгар кризиса, когда в Нью-Йорке на острове Харт (острове мёртвых) рыли массовые могилы. Их задача была — удержать курс на то, что «мы не должны останавливаться», и «привести в чувства» тех трусливых губернаторов, которые осмеливались слушать учёных и закрывали предприятия (Washington Post, 24.03.2020). В этом, пусть и кратком, обзоре недугов, поразивших современное общество, нельзя не отметить утрату чувства изумления. Особенно после Второй мировой войны восторжествовал этот реализм, дорогой прогрессивным бюрократиям Востока, где заголовки вроде:
«Первый трактор прибывает в деревню»
были постоянной темой в прессе.
Сегодня же всепоглощающее значение обретают взлёты и падения ВВП.
Мы живём в хаосе, описанном Майринком в его романе «Вальпургиева ночь», где протагонисты теряют свою индивидуальность, сведённые к выживанию лишь через серию повторяющихся актов, никогда не ища ничего высшего.
Некоторые психологи говорят о «репрессии возвышенного», когда духовная дверь закрыта, придавая большее значение конкретному уму и используя больше левую сторону мозга. Во имя науки и философии, определённой как рациональная, современное общество претендует на исключение любой тайны из мира. Рационализм как вера в верховенство разума провозглашает настоящий догмат, отрицая всё, что принадлежит к сверхиндивидуальному порядку и чистой интеллектуальной интуиции. Общее картезианское мышление исключает вмешательство духовных влияний в то, что обозначено как «привычная жизнь». В этом хорошо смазанном часовом механизме, который претендует на то, чтобы отмечать каждый момент нашего дня, убийцы магии убивают за сценой крылатого гиппогрифа, который лежит внутри нас и может соединить нас с более чистыми небесами.
«Внутри каждого человека находится умерший ребёнок»,
— говорит Курцио Малапарте.
Способность удивляться — удел детей, чьи души ещё способны улавливать фрагменты первозданной души. И в той Китайской стене обыденности, что нас окружает, порой появляются трещины. Волны неизведанного океана накатывают на берег повседневности: это может быть книга, случайно открытая на странице, полной не замеченных раньше откровений; или морозные узоры на стекле, подобные тончайшим ювелирным изделиям, — быть может, это письмена, начертанные мировой душой; или небесная музыка, звучащая из иных измерений; или сон, указывающий путь духу. Герметический закон:
«Что вверху, то и внизу»
который описывает переход от воздушной сферы к более низшей водной сфере становления (и обратно), подхватывает Артур Осборн:
«Как губка впитывает воздух, воду и вещества из окружающей среды, так и наши тела пропитаны тонкой материей низших планов бытия» («Смысл личного существования»).
Но всё это — лишь отдалённые отголоски, чьи обрывки лишь иногда доходят до человека. В «Герметическом своде» сказано, что личность, которую мы зовём собою, не только земная, но и зодиакальная. Зодиак управляет нашей жизнью, и наша личность им определена. Оболочка, личность, в которой мы пребываем, держится на двенадцати зодиакальных стихиях. Эти двенадцать стихий, по сути, двенадцать пороков. Вернее, двенадцать несовершенств, то есть несовешенств, которые ещё не преображены в добродетели. Поэтому путь к освобождению лежит через схождение с зодиакального круга, «мучительного колеса жизни и смерти»,
как написано на орфической скрижали IV века до нашей эры. Освобождение есть сотворение золотого брачного покрова, соединяющего душу и дух.
[ii]V.I.T.R.I.O.L. — аббревиатура фразы «Visita Interiora Terrae Rectifi cando Invenies Occultum Lapidem» (лат. «Посети недра земли: очищением обретешь тайный камень»).
Само слово «vitriol» (лат. букв. «купорос») — в алхимии используется как название «универсального растворителя», или алкагеста, — субстанции, способной растворять все без исключения вещества. Получение универсального растворителя — один из этапов Великого Делания. Также это формула, содержащая в себе указание на определенный порядок планет, находящий применение в алхимическом труде.
